Я вернусь

Под резким светом лампочки без абажура в центре комнаты Тамара накрывала праздничный стол. На фаянсовом блюде дымился сочный румяный гусь, в ушастой салатнице лежали пузатые грибы, приправленные ароматным луком. Печеная золотистая картошка была обложена кольцами еще шкварчащей колбасы, аппетитно пахнущей чесноком. Ломтики черного хлеба с творогом были аккуратно разложены на тарелке рядом с солеными огурцами и копченым свиным салом, порезанным неприхотливо, по-простому.

Тамара без конца бегала к зеркалу, то поправляя платье, то ругая непослушные волосы, которые не лежали как ей хотелось. Она очень волновалась и все время поглядывала на часы. К двенадцати должен был приехать Миша.

Миша. Мишуня. Ее родной сын. С тех пор как он уехал из дома учиться на инженера в большой и далекий город, прошло четыре года. Сейчас ему двадцать три — совсем взрослый уже. Приезжал он редко, всего лишь раз в году, на летние каникулы. Дорога домой, в их таежный поселок, занимала слишком много времени. Интересно, сильно ли он изменился за этот год? Ее мальчик, ее гордость. Добрый, отзывчивый, трудолюбивый парень. Она любила его той трепетной материнской любовью, когда в своем ребенке видишь единственную радость и смысл жизни.

Михаил звонил матери довольно часто. Волновался о ее здоровье, регулярно, несмотря на решительные протесты, высылал деньги — пусть и небольшое, но все же подспорье в хозяйстве.

Свой старенький мобильник Тамара всегда носила с собой, боясь пропустить долгожданный для себя звонок. Вот и сейчас, когда она дрожащими от волнения руками нарезала домашний сыр, телефон задребезжал древней полифонией, высветившись в кармане оранжевым экраном. Выронив нож, Тамара нажала на кнопку.

— Алло, мам! — тут же послышался задорный голос молодого человека. — Я уже на вокзале! Сейчас ловлю попутку и еду к тебе! Примерно через час жди дома!

— Хорошо, Мишуня! Плохо слышно тебя! — громко произнесла женщина, прижимая пальцем одно ухо. — Я жду тебя, стол уже накрыт! — нажав «отбой», Тамара поспешила к печи.

Тушеные в сметане караси, фаршированные зеленью, были почти готовы. «Его любимое блюдо,» — с нежностью подумала Тамара, пытаясь ухватить чугунок так, чтобы не обжечься. Сын с детства обожал приносить с рыбалки домой наловленных им на удочку малюсеньких карасей и окуньков, чувствуя себя единственным кормильцем семьи и настоящим добытчиком. Когда ему было два года, отец его пропал в лесу на охоте. Тяжелая деревенская жизнь закалила мальчишку и сблизила их с матерью.

Рассказ «Урод»

— Урод, урод! — кричали дети, когда он вышел на улицу. Человек ещё сильнее вжал голову в плечи, под прикрытие стоячего воротника, и ускорил шаг. Вдогонку ему полетели камни, один пребольно стукнул в спину. Человек перешёл на полубег и скрылся за поворотом. Теперь он петлял по узким грязным переулкам, дети отстали, но он не сбавлял темп. Прохожие, взглянув на него, презрительно отворачивались, цедя «вот уро-о-од», многие плевали вслед. Человек прошёл мимо ларька, вывеска над которым, намалёванная жёлтой краской, уже облезшей от времени, гласила, что: «Толка здесь вы можите вкусно и не-дорага пирекусить». Однако запах жареного мяса и чесночного соуса заставил человека остановиться и вернуться к ларьку — он вспомнил, что ничего не ел со вчерашнего дня.

«Одну порцию», — пробурчал он, прячась за воротник и отворачиваясь от окошка. Продавец, толстый седой старик, чьё лицо блестело от пота и мясного жира, выхватил засаленный доллар из пальцев покупателя и высунулся посмотреть на раннего любителя отбивных. Но стариковское лицо тотчас же исказила гримаса отвращения, отчего оно стало похоже на сморщившиеся мясные нарезки, выложенные на прилавке.

«Убирайся, проклятый урод! — каркнул он. — Нечего здесь ошиваться! Я продаю еду только нормальным людям! Ещё заразу какую от тебя подхватишь!»

«Но я заплатил», — попытался возразить несчастный.

«Я считаю до трёх, — продавец высунул в окошко дуло порыжевшего от ржавчины револьвера. — Пошёл вон!»

Человек отскочил от ларька, не перекусив и потеряв доллар, и зашагал дальше по улице. Он до вечера бесцельно бродил по городу, и до вечера его со всех сторон преследовало грязное, прогнившее слово «Урод».

На ночь он устроился в заброшенном, полуразрушенном доме. Человек был очень стар. Он бы давно уже потерял счёт годам и забыл своё имя, но татуировка на плече, сделанная в армии, напоминала, что он — «Саймон Риггс, 1998, 2-ой взвод». Прислонившись к пыльной кирпичной стене, он долго смотрел на татуировку, пока от усталости не провалился в сон.

...И снилась человеку его молодость, когда он жил в прекрасном городе, с зелёными парками и высокими зданиями из стекла. Он ходил по дорогам, не изуродованным взрывами, и земля ночью совсем не мерцала таким привычным бледно-призрачным светом. Никто не продавал крысиные отбивные — да и сами крысы были поменьше, а не по колено. Но самое главное — вокруг никто не таращил на Саймона белёсые глаза, и люди не плевались в него едкой зелёной слизью, мальчишки не били его своими когтистыми руками, прохожие не хлестали по спине скользкими щупальцами, и никто не обзывал его уродом.

Потому что тогда, много десятилетий назад, до Бомбы С Тремя Лепестками На Боку, все люди были такими, как он.

«Ишь ты, королева с приплодом»

Моя тётушка Катя когда-то считалась первой девкой на деревне. Но даже в послевоенное время, бедное на женихов, она не спешила выйти замуж. Была очень уверена в своей красоте и ждала достойного спутника жизни. Ухажёр вскоре появился: городской, в хромовых сапогах, с сумкой-планшетом через плечо. Этот мужик был уполномоченным по сбору налогов.

Через год у пары родился мальчик – черноглазый Митя, но замуж тётя Катя так и не вышла. Её ухажёр скрылся ещё раньше, не оставив даже адреса. Бабушка, когда узнала об этом, потемнела лицом. А как тут не волноваться? Ведь такое событие – страшный позор для тех лет.

Катя, конечно, горевала, но что поделаешь? Зато сразу осмелел давний её воздыхатель – Илюшка, который раньше и подступиться боялся к насмешливой красавице, только смотрел на неё издалека. На фронте он не был, хромал с рождения, смешно переваливался на укороченную ногу. В остальном был парень как парень, ну, может, не шибко расторопный. А на безрыбье и рак рыба, когда почти всех деревенских мужиков война выкосила.

Но только не для гордячки Кати. Она отказала Илье. Сваты поджали губы, вышли из хаты. А сами подумали: «Ишь ты, королева с приплодом от заезжего молодца – а туда же! Ещё и перебирает».

Марфа, Илюшина мать, не одобряла сыновьего выбора: мало того что невеста порченая, да ещё и с ребёнком. Но тот упёрся: хочу только Катю и никого больше. Никто и не предполагал, что жених получит отказ. Поэтому, встретив утром на выгоне Катю, уязвлённая Марфуша уколола её едкой фразой:
– Уполномоченный твой, видно, ловко сапоги скидывал, что успел тебя до свадьбы бабой сделать. А надел ещё быстрее, чтобы свадьбу не справлять!
Катя тоже была остра на язык:
– Зато пока ваш Илюша скинет валенки, девка к другому уйдёт, заждавшись. Я за вашего хромого замуж никогда не пойду, – и голову гневно вскинула.
Но тут Марфа в ответ резанула:
– Как бы безногому радоваться не пришлось. Да всему твоему роду до пятого колена!

Вскоре прислали в деревню на должность председателя сельсовета инвалида-фронтовика с круглой деревяшкой вместо ноги. А Катя пошла к нему секретарём. Так и случилась у них любовь.
Народ был озадачен: красота красотой, но выбор невесты всех поверг в шок. Не укладывалась в деревенские правила женитьба местного чиновника. Ладно, пусть недотёпистый Илюша получил от ворот поворот, это ещё объяснимо. Но тут ведь за калеку пошла!

Бабушка с кладбища

Году где-то в 87-ом произошла с моей сестрой странная история. Буквально вчера с ней вспоминали. Было мне тогда лет 8, а сестренке Маше 4 годика. Уж не знаю, с чего моим родителям приспичило поехать в конце октября на могилу к маминому сынишке от первого брака (у неё малыш умер в 5 месяцев) — то ли оградку покрасить, то ли еще что-то, не суть. Но нас с сестрой взяли с собой. И вот октябрь: холодно, деревья голые, небо хмурое, темнеет рано — и мы на кладбище. Что там детям делать? Ничего. Взрослые работают, красят там что-то, а мы под ногами мешаемся. Могилка братика не у дороги была, а в глубине кладбища. До дороги метров двадцать, но поскольку деревья голые — всё хорошо видно на километр вперёд. Мама, видя, что мы с Машей только мешаемся, говорит мне: «Лида, возьми Машу, и погуляйте, вон, по дорожке. Только далеко не уходите, будьте на глазах.»
Я Машу за ручку взяла, повела её гулять. Ходим по дорожке: десять метров в одну сторону, десять в обратную. Я надписи читаю, а Машка капризничает. И тут она углядела на какой-то могиле игрушку и давай ныть: «Хочу вон ту игрушечку!». А мама нам с детства говорила ничего на кладбище даже в руки не брать! Особенно, игрушки. Естественно, я ей не разрешила. Маша обиделась, ногами затопала, и говорит: «Я обиделась и ухожу! И руку свою у меня вырвала». Я отвечаю: «Да иди!»
Я же знала, что мама за нами присматривает, далеко Маша не уйдёт. Поворачиваюсь в сторону мамы, вижу — она красит оградку, и в нашу сторону не смотрит. Ну, думаю, тогда надо Машу опять за руку брать, пока она и впрямь никуда не ушла. Поворачиваюсь — Маши нет! Ну вот как сквозь землю провалилась. Ну, куда ребенок мог пропасть ровно за три секунды? Притом, на ней была ярко-красная шапочка, а кладбище с голыми деревьями за версту было бы видно, а никого нет. Я к маме. Мама в панике: ребенок пропал! Стали искать: ходили, кричали, звали.
Ничего. Тишина гробовая. Нет ребенка. А уже темнеть стало. Мама в истерике бьётся. Папа сам не свой носится среди могил, Машу ищет.
Ничего. Как в воду канула. У мамы уж ноги подкосились, на землю рухнула, рыдает в голос. Стемнело уже полностью, а ребенка нет.

Труповоз

У меня был сосед по гаражу: Николай Иванович, моряк в прошлом. Приезжая, и каждый вечер, ставя машину в свой гараж, я его частенько видел. Добрый дедок такой, все время подшофе вечером ходил. Я ему говорю как-то:

— Дядь, Коль, чего опять надрался? Здоровье не бережёшь?

А он мне вздыхая:

— Так, работа такая! Труповоз водить-то каждый день...

Он работал на старом катафалке. Машину списали уже давно, Николай Иванович себе-то её и забрал. Он давно уже был на пенсии, вот и подрабатывал при одном бюро — трупы развозил. В последнее время катафалк он в гараж не ставил, все у дома оставлял, — лень было, а в гараж пригубить ходил; стресс, так сказать снять.

В один вечер приезжаю я, а дядя Коля сидит прямо на земле около своих ворот, и так это на него не похоже: смотрит в одну точку, взгляд отрешённый, стеклянный.

Я подошел к нему, присел рядом и говорю:

— Дядя Коля, с Вами все в порядке? Вам плохо?

А он, не переводя на меня взгляд, тихо так, заговорил:

— Ты знаешь... я...

— Нужна помощь?! — подошёл я.

— Тише! Тише! — он стал испуганно оглядываться. — Тихо!! Запомни! Никогда не подходи к моему труповозу! Никогда!! Слышишь?!

— Я сейчас позову кого? — забеспокоился я.

— Ты меня слушай! — бросил он на меня озверевший взгляд.

— Дядя Коля, ну всё, хватит, пойдёмте домой, я Вам помогу, — я хотел его приподнять. Но он с силой отдёрнул руку, остервенело, посмотрел на меня. Мне как-то стало не по себе, и я немного отошёл. Он опять начал:

— Тупой мальчишка! Ты запомнил?!